Меню
АссамблеяАрхивПубликацииО проектеКонтакты
РУ / EN

09 Апреля 2021
Пятница 19:00
Пустырь – не пустой. Как проявить смыслы заброшенной территории?

Идея создания общественного сада на месте пустыря была озвучена во время прогулки художника Ильи Долгова на острове Новая Голландия, осуществлявшейся в рамках проекта «Лаборатория прогулок». Это предложение запустило волну самоорганизованной активности, оказавшейся близкой по духу и созвучной многим целям, которые преследует наш долгосрочный проект.

Участники и участницы вместе подумали о том, как превратить пустырь на Петроградской стороне в дружелюбное и открытое пространство взаимодействия, в котором смогут раскрываться и проявляться различные связи, смыслы и контексты – социальные, архитектурные и исторические.

Ольга Мнишко поделилась историей пустыря, находящегося на углу Сытнинской и Кронверкской улиц. Это место изначально называлось Козьим болотом. Позже, в 18 веке, здесь располагались склады Сытного рынка — самого старого рынка Санкт-Петербурга. Примерно в конце XIX века здесь появилась лютеранская церковь, а при ней воскресная школа. После того, как началась блокада, деревянные постройки, которые здесь были, жители разобрали на дрова для того, чтобы хоть как-то спасти себя. В начале XX века здесь возвели два здания, которые уже в нашем веке, в 2012 году, были разрушены, потому что территорию на углу Сытнинской и Кронверкской улиц выкупил девелопер и планировал на месте разрушенных зданий построить новое жилье. Градозащитники говорят о том, что на самом деле здания можно было реконструировать, но с экономической точки зрения считается, что гораздо дешевле снести здание и построить новое, нежели реставрировать имеющиеся. По закону Санкт-Петербурга перед началом любого строительства необходимо производить археологические раскопки. И когда девелопер стал производить раскопки, то было обнаружено захоронение, которое датируется 1704-1705 гг. Все останки были извлечены и перезахоронены в Колпино. В 2014 году, после раскопок, градозащитники под предводительством ВООПиК попытались сделать так, чтобы там был издан запрет на строительство. Им удалось этого добиться. В 2015 г. территория была внесена по генплану в зону рекреации зеленых насаждений, и на ней запретили стройку. Но так как девелопер, покупая эту землю, надеялся получить много прибыли, то это решение было оспорено в кассационном суде. И в итоге им разрешили стройку. Но пока шли все эти судебные тяжбы, уже изменился сам статус застройщика. Это была компания «Унисто Петросталь», которая на данный момент находится на стадии банкротства, а их активы, к которым относится и этот пустырь, переданы банку «Санкт-Петербург». Поэтому банк «Санкт-Петербург», вероятно, в какой-то момент тоже будет распродавать этот актив. 

«В момент такого безвременья и безвластия, мы решили, что надо брать ситуацию в свои руки, пытаться с этой территорией что-то сделать, чтобы спасти ее от застройки. И вот возникла инициативная группа под названием "Общественный сад", куда входят жители Петроградской стороны, эксперты "Открытой лаборатории Город", градозащитники из ВООПиК-а, художники из "Ассамблеи", социальные ученые из ЦНСИ, преподаватели и студенты ГАСУ, представители лютеранской общины в Санкт-Петербурге. Мы объединились после прогулки Ильи Долгова, которая прошла в октябре. Мы хотим привлекать дополнительное внимание горожан к этому пустырю, поскольку не для всех очевиден статус этой территории, и не все знают, что она находится под угрозой. Сейчас идет разработка нового генплана города, а эта территория теперь отдана под зону деловой застройки. И если генплан примут, то там легально можно будет строить, что представляет большую угрозу для этого места. Таких зеленых мест в центре города осталось уже очень мало. И если у нас есть хоть какой-то шанс их защитить, то давайте это делать. Пусть даже это будет формально незаконно». 

Олег Паченков, размышляя о связи частной собственности и ответственности, обратил внимание на то, что подобно тому, как права гражданина подразумевают его обязанности, так и право собственности тоже подразумевает обязанности ухода за землей, закрепленные обязательства за собственником. В книге Дэвида Харви «Социальная справедливость и город» хорошо объяснено, чем отличается вообще любое право собственности от собственности на землю. Земля — это очень специфичный ресурс и владеть мобильным телефоном, владеть автомобилем и владеть землей в городе совершенно разные вещи. Слово «владеть» используемое везде вводит в заблуждение: «владение землей» — это очень спорный момент. Потому что фактически это общественный ресурс, который граничит с другими общественными ресурсами. И все, что вы делаете с землей, неизбежно и мгновенно сказывается на соседях этой земли. Поэтому частная собственность на землю абсолютно не очевидная и не бесспорная вещь, даже при признании частной собственности как института. 

«Частная собственность индивидуального лица физического, то есть вас, меня, кого угодно из нас — это одна история. А что означает частная собственность банка "Санкт-Петербург" на кусок земли на Петроградской стороне. Кто такой банк "Санкт-Петербург"? Совершенно очевидно, что это не какой-то конкретный человек, чьи права на владение собственности мы нарушаем. Это совершенная абстракция, уже размытая, размазанная между его акционерами, а их могут быть десятки, сотни, тысячи людей, живущих где угодно по всему миру. И что это означает, что земля принадлежит им? Это тоже абсолютно не очевидный, спорный момент, и все это вещи, связанные с абстракцией владения частной собственностью. У этой земли есть фактические пользователи, а есть люди, которые ходят ежедневно по этому скверу. И я не очень понимаю, чем принципиально отличается хождение по этому скверу от высаживания в этом сквере, например, деревьев. Ну, разве что тем, что хождение по этому скверу — это абсолютно потребительское отношение к нему, а высаживание в нем кустов — созидательное. И если не запрещено хождение через скверы, выгул на нем собак, то почему должно быть запрещено высаживание на нём зеленых деревьев, или кадок, или деревьев в кадках?»

Любовь Чернышева заметила, что произнесение слова «пустырь» является политическим действием. Политическим в том смысле, что это слово предполагает, что в этом месте нет никакого смысла, в нем ничего не происходит и это место нужно чем-то заполнять. 

«Идея социологического исследования, которое мы с коллегами из Смольного, с факультета свободных искусств и наук СПбГУ делаем вместе, заключается в том, чтобы показать, что в то время, как одни люди считают, что на территории пустыря ничего не происходит, для других это территория чем-то наполнена. Другая часть в социологическом исследовании связана с тем, чтобы попытаться понять является ли пустота этого места той самой ценностью, которую хочется на этом месте сохранить. Может быть не обязательно, чтобы каждое пространство было насыщенным, может быть пустота и не заполненность чем-то тоже важны и интересны».

В городе есть разные заинтересованные группы, организации, агенты, которые занимаются заботой. О пространстве может заботиться государство, городская муниципальная власть. Есть истории, когда о территориях заботятся люди, которые с ней формально и юридически никак не связаны. И наконец, обычные жители, не являющиеся активистами, могут тоже ходить на субботники, каким-то образом о территории заботиться. И тут появляется важный вопрос: как правильно организовать заботу о территории так, чтобы это было максимально эффективно? Вопрос про эффективность заботы и про эффективность управления территориями в действительности очень старый. 

В 60-е гг. Гаррет Хардин написал работу «Трагедия ресурсов общего пользования», в которой он писал: «Смотрите, когда мы берем ресурс, который принадлежит всем, то с ним происходит безобразие, с ним происходит трагедия, потому что он как бы не принадлежит никому». Давайте представим, например, пастбище, на котором разные пастухи выгуливают свой скот. Каждый пастух — это рациональный агент, который хочет максимально накормить своих коров, и, соответственно, он будет стараться захватить как можно большую часть пастбища. Но если все пастухи так действуют, то ресурс пастбища быстро истощается, портится, перестает быть ресурсом для всех. Соответственно, экономисты пишут, что нужно как-то правильно организовать управление такими общими территориями. Первый вариант — национализировать их, то есть сказать: «Государство, пожалуйста, определи, по каким правилам нужно кормить коров на том или ином пастбище». Или разделить пастбище на десять маленьких пастбищ. У каждого пастуха будет свое место, и если его корова перейдет границу, то в нее можно стрелять. Это были два единственно возможных сценария, пока в 1990 году Элинор Остром не опубликовала книгу, которая называется «Управляя общим. Эволюция институтов коллективной деятельности». В этой книге она показала, что далеко не во всех случаях происходит трагедия, когда у нас есть общий ресурс. И если брать какие-то природные ресурсы (например, леса, пастбища или рыбные хозяйства), то небольшие сообщества вполне эффективно могут управлять такими территориями. Они могут договариваться, устанавливать правила, и, в целом, не допускают того, чтобы ресурсы истощались

В связи с выходом книги Остром появилось большое количество разной литературы и исследований о том, как работает категория commons, которую она предложила в разных сферах, и, в том числе, в сфере города. Я предлагаю по-русски называть эту категорию «совместная», чтобы уйти от несколько рассыпчатого слова «общий» к слову, которое показывает нам на совместность действия, на место. Соответственно, что такое совместность? Это какие-то инициативы, в которых люди отдельно, за пределами государства, за пределами рынка, в противовес этим двум институтам, пытаются заботиться о пространствах, но не для того, чтобы начать извлекать из этого пространства прибыль, а для того, чтобы обеспечивать коллективный доступ, совместное использование этих ресурсов и, в конечном счете, превращать эти ресурсы в общие блага. Мы все понимаем где находится ресурс — там же, где границы территории. Но где границы сообщества? Кто эта инициативная группа, которая занимается этим садом? Как она соотносится с более широкой публикой? Для кого этот сад? Кто должен решать как этот сад будет развиваться? Это вопросы, на которые у меня нет ответов, но важно постоянно спрашивать: «Нет ли вокруг каких-то групп, которые не включены в состав инициативной группы и чьи интересы никак не представлены?». 

«Мне кажется, что "Общественный сад" — это шанс построить некоторую беспрецедентную для города форму управления. Именно форму управления, потому что и дизайн, и архитектура планирования территории следует уже за тем, когда мы построили форму, в которой можем самоорганизованно управлять общественным пространством». 

Марина Фурман высказала необходимость сохранения некой «дикости» этого пространства для того, чтобы «Общественный сад» самим своим существованием хранил память о первостроителях города и о самом городе. С одной стороны, нужно отдать дань первостроителям, а с другой — дать возможность спокойно расти диким растениям, не забивать их более «цивилизованными». Они были бы символом рождения города на болоте. И каждый куст, каждый цветок в разных участках пустыря мог бы хранить память в честь кого-то из тех людей, которые пришли сюда, может быть, насильно, может быть, добровольно, и построил то место, где мы сейчас живем. 

Илья Долгов предложил поговорить о стиле в максимальной широте его значений — визуальном стиле, стиле мышления, жизненном стиле, стиле поведения, стиле как определенном уровне развития какого-то явления. Вопрос заключается в том, каким может быть стиль этого места, стиль общественного сада? 

Первый полюс — это DIY-стиль. Что-то очень самодельное, «бедное». И этот образец мы хорошо знаем по поздне- или раннесоветским дачам, когда все делалось из всего и иногда самыми невозможными способами, из самых невозможных материалов. Второй полюс — это современный муниципальный стиль, экспертный. Власть здесь выступает как компетентный заботящийся субъект, который пытается понять природу и общество, желает им добра, но не совсем доверяет их способностям это добро самим себе организовать. Кто знает, что они там начнут делать? Лучше предусмотреть активности и зонирование, чтобы все были еще более довольны, чем если бы они там сами что-то сделали. Такой заботливый профессиональный менеджмент. 

«Мы не можем примкнуть целиком ни к одному из этих стилей, ни к одному из этих подходов. Хочется предложить вариант, который был бы соблазнительнее — что-то третье. Одна из подсказка об этом третьем стиле происходит из моего айтишного опыта — разработки дизайна интерфейсов и пользовательского опыта. Мы можем подумать над тем как подготовить какую-то инструментальную среду, но в широком смысле. Среду, которая предлагает множество способов действия: думать, проводить вместе время, выращивать растения. То есть мы не просто говорим: "А вот выращивайте, что хотите!". Мы придумываем какие-то паттерны, какие-то способы, но не пытаемся определить конечный результат. Это такая насыщенная, но стартовая среда — бульон».

Данияр Юсупов предположил, что самой подходящей формой для «Общественного сада», которая позволила бы лучшим образом рассказать посетителям об этом месте, его мемориальном значении — это воссоздание такого типа ландшафта, которого уже больше 300 лет нет в Петербурге — ландшафт допетровского Петербурга. Например, Козье болото. Когда вы встречаете болото посреди городского пространства, то вы начинаете задаваться вопросами почему и что произошло.

«Несколько лет назад в архитектурно-строительном институте мы с магистрантами занимались вопросом о том, что такое городская память, в каких формах она реализуется и какой дизайн она может воспринимать. Как выяснилось, не всякий. Мы пришли к выводу о том, что никакой дизайн не должен оккупировать емкость памяти. Мы не можем заковать ее, отлить в граните. Какому восстанию, например, посвящен обелиск на Площади Восстания? Все это в граните как-то не очень отливается. Но при этом, у пустоты есть наибольшая емкость какой-либо памяти. Но ей очень трудно оставаться пустой, она должна быть оформлена пустотой. В каком виде она должна быть оформлена — это большой и интересный вопрос дизайна, и, я думаю, что в таких случаях очень сильно бы помог открытый конкурс идей».

Максим Евстропов, представляя «Партию мертвых», заметил, что это самая большая в мире партия, потому что она включает в себя всех мертвых — исключенное и безголосое большинство, которому необходимо предоставить слово, чтобы политическая и социальная справедливость могла реализоваться. В тоже время, это такой ответ «Партии мертвых» на практики злоупотребления голосами мертвых, когда за них пытаются говорить и подверстать мертвых для того, чтобы за их счет обосновать свой авторитет. Против таких попыток присвоить голоса мертвых и выступает «Партия мертвых», хотя, в то же время, сама этим и занимается — говорит от лица мертвых. 


«Ситуация, которая сложилась вокруг этого небольшого места, заключается в том, что там нашли очень большое захоронение. Причем это братская могила, захоронение самого начала XVIII века. Поражает само количество людей в этой братской могиле — 255 скелетов. Предположительно это останки первых строителей Санкт-Петербурга. Братская могила предполагает более менее одновременное захоронение. Откуда взялось такое огромное количество тел? То, что это связано с самым началом возникновения города Санкт-Петербурга, придает этому захоронению дополнительный символический смысл, потому что эти мертвые начинают выполнять функцию так называемой "строительной жертвы". Это распространенная практика традиционных обществ, когда кого-то приносили в жертву, замуровывали в стену или, убивая, хоронили в фундаменте для того, чтобы стены были крепче, а постройки дольше сохранялись, были прочнее. Практика "строительной жертвы", вернее ситуаций, которые можно подобным образом расценивать, в принципе, встречается до сих пор. Но она уже не имеет какого-то ритуального и сакрального значения, чаще всего это просто гибель строителей и рабочих во время строек. Или, например, преследование активистов, которые пытаются что-то защищать от застройщиков, тоже можно расценивать как такую форму строительной жертвы. 
Смерть этих людей так или иначе была связана с жестом Петра I, который приказал на этом самом месте, совершенно неприспособленном для строительства, на болоте, основать город. Мы доподлинно не знаем, были ли они строителями или нет, а можем только догадываться о том, что это были за люди. Возможно, крестьяне — люди, во всяком случае, подневольные. Мало того, что жест Петра был насильственным в социальном смысле, это также был жест колонизаторский, потому что это была захваченная территория. И нельзя сказать, что здесь было совершенно пустое место. Здесь были разные мелкие поселения. Это была не совсем пустая, не совсем ничья земля. Это также колонизирующий жест по отношению к местным природным сообществам — болоту. И воссоздание на этом месте болота, мне кажется, было бы прекрасным деколонизирующим жестом».
«Я солидарен с замыслом общественного сада, который в то же время будет мемориальным садом. И который, в то же время, будет каким-то не совсем упорядоченным садом. Пустырь напрасно связывается с какими-то негативными коннотациями, потому что пустырь это как раз таки такое место перехода что ли, от человеческого к нечеловеческому. От города к природным территориям». 


Участники и участницы

Оля Мнишко
Активистка и кураторка партиципаторных проектов из Санкт-Петербурга

Илья Долгов
Художник, инициатор художественного проекта о природе «Лесная газета»

Олег Паченков
Социолог, руководитель проектов Центра гуманистической урбанистики «UP» ЕУСПб

Любовь Чернышева
Социолог города, занимается социологическим исследованием в рамках проекта «Общественный сад»

Максим Евстропов
Художник, представитель «Партии мертвых»

Данияр Юсупов
Архитектор и урбанист, проектная студия «design unit 4»

Марина Фурман
Местная жительница и участница инициативной группы «Общественный сад»

Егор Рогалев
Ведущий дискуссии, участник рабочей группы «Ассамблеи»